Шутки о остроты А. С. Пушкина - реферат

После одного обеда, на котором было выпито порядочное количество шампанс-
кого, Пушкин беседовал со знакомою ему дамой. Нужно заметить, что дама была ря-
бая. Какая-то фраза, сказанная Пушкиным, показалась ей не совсем приличной, и
она заметила ему:
— У вас, Александр Сергеевич, кажется, вглазах двоит.
— Нет, сударыня,— отвечал он,— рябит.

Во время пребывания Пушкина в Оренбурге, в 1833 году, один из местных поме-
щиков приставал к нему, чтобы он написал ему стихи в альбом. Поэт отказыва-
лся. Помещик выдумал стратагему, чтобы выманить у него несколько строк. Он
имел в своем доме хорошую баню и предложил ее к услугам дорогого юстя.
Пушкин, выходя из бани, в комнате для одеванья и отдыха нашел на столе аль-
бом, перо и чернильницу. Улыбнувшись шутке хозяина, он написал ему в альбом:
“Пушкин был у А-ва в бане”.

Однажды в приятельской беседе один знакомый Пушкину офицер, некий Конды-
ба, спросил:
— Скажи, Пушкин, рифму на рак и рыба.
— Дурак Кондыба,— ответил поэт.
— Нет, не то,— сконфузился офицер,— ну, а рыба и рак?
— Кондыба дурак,— подтвердил Пушкин.

В кружке приятелей и людей любимых Пушкин не отказывался читать вслух свои
стихи. Читал он превосходно, и чтение его в противоположность тогдашнему обык-
новению читать стихи нараспев и с некоторой вычурностью, отличалось, напротив,
полною простотою.
Однажды вечером, перед тем как собравшимся надо было разъезжаться, его по-
просили прочитать стихотворение, оканчивающееся так:

И ничего во всей природе
Благословить он не хотел.

Только что окончив чтение, Пушкин замечает, что одна из слушательниц, моло-
дая барыня по имени Варвара Алексеевна, зевнула, и мгновенно Пушкин произ-
нес следующие четыре стиха:

Но укротился пламень гневный
Свирепых демоновских сил,
И он Варвары Алексевны
Зевоту вдруг благословил.

Известно, что в давнее время должность обер-прокурора считалась доходною, и
кто получал эту должность, тот имел всегда в виду поправить свои средства. Вот
экспромт на эту тему, сказанный Пушкиным.

Сидит Пушкин у супруги обер-прокурора N.

Огромный кот лежит возле него на кушетке. Пушкин его гладит, кот выража-
ет удовольствие мурлыканьем, а хозяйка пристает с просьбой сказать экспромт.
Шаловливый молодой поэт, как бы не слушая хозяйки, обращается к коту:
Кот-Васька плут, кот-Васька вор,
Ну, словно обер-прокурор.

Известный русский писатель Иван Иванович Дмитриев однажды посетил дом
родителей Пушкина, когда последний был еще ребенком. Подшучивая над оригинал-
ьным типом лица мальчика и его кудрявыми волосами, Дмитриев сказал:
— Какой арапчик!
В ответ на это вдруг десятилетний внук Ганнибала неожиданно отрезал:
— Да зато не рябчик!
Можно представить себе удивление и смущение присутствующих, которые по-
няли, что мальчик Пушкин подшутил над физиономией Дмитриева, обезображен-
ной рябинами.

Спросили Пушкина на одном вечере про барыню, с которой он долго разговари-
вал, как он ее находит, умна ли она?
— Не знаю,— отвечал Пушкин очень строго и без желанья поострить,— ведь я с
ней говорил по-французски.

Глухой глухого звал к суду судьи глухого.
Глухой кричал: “Моя им сведена корова”.—
“Помилуй,— возопил глухой тому в ответ,—
Сей пустошью владел еще покойный дед”.
Судья решил: “Почто ж идти вам брат на брата,
Ни тот и ни другой, а девка виновата”.

Будучи в Екатеринославе, Пушкин был приглашен на один бал. В этот вечер он
был в особенном ударе. Молнии острот слетали с его уст, дамы непрерывно стара-
лись завладеть его вниманием.
Два гвардейских офицера, два недавних кумира екатеринославских дам, не зная
Пушкина и считая его каким-то “вероятно учителишкой”, порешили во что бы то
ни стало “переконфузить” его. Подходят они к Пушкину и, расшаркиваясь самым
бесподобным образом, обращаются:
— Mille pardons, не имея чести вас знать, но видя в вас образованного человека,
позволяем себе обратиться к вам за маленьким разъяснением.
Не будете ли вы так любезны сказать нам, как правильнее выразиться:
“Эй, человек, подай стакан воды” или “Эй, человек, принеси стакан воды”?
Пушкин живо понял их желание подшутить над ним и, нисколько не смутившись,
отвечал серьезно:
— Мне кажется, вы можете выразиться прямо: “Эй, человек, гони нас на водо-
пой!”.

Незадолго перед смертью Пушкин в Александрийском театре сидел рядом с
двумя молодыми людьми, которые беспрестанно, кстати и не кстати, аплодировали
Асенковой, знаменитой в то время актрисе.
Не зная Пушкина и видя, что он равнодушен к игре их любимицы, они начали
шептаться и заключили довольно громко, что сосед их дурак,
Пушкин, обратившись к ним, сказал:
— Вы, господа, назвали меня дураком. Я — Пушкин и дал бы теперь же каждо-
му из вас по оплеухе, да не хочу: Асенкова подумает, что я ей аплодирую.

Один лицеист вскоре после выпуска из императорского Царскосельского лицея, в
1829 году, всгретил Пушкина на Невском проспекте. Поэт, увидав на нем лицейский
мундир, подошел и спросил:
— Вы, вероятно, только что выпущены из лицея?
— Да, только что выпущен с прикомандированием к гвардейскому,— ответил лице-
ист и в свою очередь спросил: — Вы тоже воспитывались в нашем лицее?
— Да.
— А позвольте спросить вас, где вы теперь служите?
— Я числюсь по России,— ответил Пушкин.

Когда А. С. Пушкин учился в Царскосельском лицее, одному из его товарищей
довелось писать сгихи на тему восхода солнца. Тогда преподавателем словесности
был там автор “Риторики” Н. Ф. Кошанский. Этот ученик, вовсе не имевший поэти-
ческого дара, сделал, впрочем, попытку и написал следующий неуклюжий семисто-
пный стих:
От запада встает великолепный царь природы.
Далее стихотворение не подвигалось. Мученик-стихотворец обратился к Пушки-
ну с просьбой написать ему еще хоть одну строку. Лицеист-поэт приписал под пер-
вым стихом:
Не знают — спать иль нет? — смущенные народы.
Неведомский — поэт, неведомый никем,
Печатает стихи неведомо зачем.

Александр Сергеевич во время своего пребывания в Царскосельском лицее заду-
мал удрать в Петербург погулять. Отправляется к гувернеру Трико, тот не пуска-
ет, заявив при этом, что он будет следить за ним.
Пушкин махнул рукой на это заявление и, захватив Кюхельбекера, удирает в Пи-
тер. За ними последовал и Трико. К заставе первым подъезжает Александр Серге-
евич.
— Фамилия?—спрашивает заставный.
— Александр Однако!—отвечает поэт. Заставный записывает фамилию и пропус-
кает едущего. За Пушкиным подкатывает Кюхельбекер.
— Фамилия?—спрашивает опять заставный.
— Григории Двако!—отвечает товарищ Пушкина, придумавшего эту остроумную
комбинацию.
Заставный записывает и с сомнением качает головой. Подъезжает, наконец, гу-
вернер.
— Ваша фамилия?—окликает его сторож.
— Трико.
— Ну, врешь.—теряет терпение заставный,—здесь что-то недоброе! Один за дру-
гим — Одна-ко, Два-ко, Три-ко! Шалишь, брат, ступай в караулку!
Бедняга Трико просидел целые сутки под арестом при заставе, а Пушкин свобод-
но покутил со своим товарищем.

В 1834 году ходила в обществе по рукам эпиграмма: "В Академии наук заседа-
ет князь Дундук...".
Новый министр народного просвещения граф Увароз встретил у Карамзиных
Пушкина, которому молва приписывала эту эпиграмму.
Министр сказал поэту:
— Вы роняете свой талант, позволяя себе осмеивать почтенных и заслуженных
людей такими эпиграммами.
Пушкин вскипел и ответил ему:
— Какое право имеете вы делать выговор, когда не смеете утверждать, что это
мои стихи?
— Но все говорят, что ваши! — возразил Уваров.
— Мало ли что говорят! А я вам вот что скажу: я на вас напишу стихи и напеча-
таю их с моею подписью.
И действительно, когда вскоре после этого разгово ра Уваров захворал, а наслед-
ники торопились опечатать его имущество в надежде, что он умрет, между тем как
министр неожиданно выздоровел, Пушкин написал стихотворение:
“На выздоровление Лукулла”, которое и было напечатано в “Московском Наблюдателе”.
Эта выходка принесла много неприятностей поэту.
В результате он получил вызов к Бенкендорфу и имел объяснение с ним,
о котором рассказывал сам Пушкин.

Приводим этот рассказ с сокращениями:
“Вхожу. Граф с серьезной, даже со строгой миной, впрочем, учтиво, ответил на
мой поклон, пригласил меня сесть у стола vis-a-vis.
— Александр Сергеевич! Я обязан сообщить вам неприятное и щекотливое дело
по поводу вот эгих ваших стихов. Хотя вы и назвали их Лукуллом и переводом с
латинского... но все русское общество в наше врг-мя настолько просвещено, что уме-
ет читать между строк...
— Совершенно согласен и радуюсь за развигие общества. Но позвольте узнать,
кто эта жалкая особа, которую вы узнали в моей сатире?
— Не я узнал, а Уваров сам себя узнал и проси.,1 обо всем доложить государю. И
даже то, как вы сказали ему, что напишете на него стихи и подпишетесь под ними.
— Сказал и теперь не отпираюсь... Только именно эти стихи я написал не на него.
— А на кого же?
— На вас!
Бенкендорф, вытаращив на меня глаза, вскрикнул:
— Что?!На меня?
А я, заранее восхищаясь развязкой... три раза оборачиваясь к нему лицом, по-
вторял:
— На вас, на вас, на вас!
Тут уж Александр Христофорович, во всем своем величии власти, громовержцем
поднимаясь с кресла, схватил журнал и, подойдя ко мне, дрожащей от злобы рукой
тыкая на известные места стихов, сказал:
— Однако, послушайте, сочинитель! Что ж это такое? Какой-то пройдоха на-
следник... (читает) “Теперь уж у вельмож не стану нянчить ребятишек...”
Ну это ничего... (продолжает читать):
“Теперь мне честность— трын-трава, жену обманывать не буду!..
” Ну, и это ничего, вздор!.. но вот ужасное, непозволительное место:
“Н воровать уже забуду казенные дрова”. А что вы на это скажете?
— Скажу только, что вы не узнаете себя в этой колкости.
— Да разве я воровал казенные дрова?
— Так, стало быть, Уваров воровал, когда подобную улику принял на себя.
Бенкендорф понял силлогизм, сердито улыбнулся и промычал:
— Гм! Да!.. Сам виноват...
— Вы так и доложите государю. А за сим имею честь кланяться вашему сиятельс-
тву”.

Супругою твоей я так пленился,
Что если б три в удел достались мне,
Подобные во всем твоей жене,
То даром двух я б отдал сатане,
Чтоб третью лишь принять он согласился.

Рассказывают о следующей подробности свидания Пушкина с Императором Ни-
колаем Павловичем. Поэт и здесь остался поэтом. Ободренный снисходительно-
стью государя, он делался более и более свободен в разговоре и, наконец, дошел до
того, что незаметно для себя самого оперся на стол, который был позади него, и по-
чти сел на этот стол. Государь быстро отвернулся от Пушкина и потом говорил: “С
поэтом нельзя быть милостивым”.

В то время как городская жизнь раздражает и злит поэта, деревня, совершенно
наоборот, в сравнении с его юными годами, успокаивает его нервы, и он снова делае-
тся среди деревенской обстановки я