Глава IV. Портреты в рукописях поэта.

Подавляющее число рисунков Пушкина – профили, головы, иногда фигуры. Естественно, что эти рисунки привлекали и привлекают исследователей и всех, кто интересуется пушкинским творчеством. Первый вопрос, которым все задаются – кто эти лица? Профили, головы – мужские, женские, самые разнообразные – рассеяны по рукописям Пушкина. Это – портреты, нарисованные Пушкиным по памяти. К настоящему времени около ста человек удалось уже исследователям узнать, отождествить их с современниками поэта. Но некоторые из этих отождествлений противоречат друг другу. Множество изображений ещё не определено. Так как далеко не всех знакомых Пушкина мы знаем в лицо. Портреты многих до нас не дошли. Да и не всех писали художники.
Но некоторые портреты Пушкин подписывал – и подписывал не только изображения своих знакомых, сделанных в основном в нескольких альбомах, в заметно шаржированной манере, «на случай». Подписаны им некоторые портреты исторических лиц, знакомые Пушкина по гравированным изображениям (Марат, Занд, Лаваль).
Редкий случай и Пушкина, когда уже сам контекст рукописи указывает на имя изображаемого: в оде «Вольность» в последних стихах прямо в тексте поэт пририсовал маленький портрет Павла Первого.
Кто же оказался изображённым в рисунках Пушкина?
Прежде всего - он сам. Его родные: отец, брат Лев, жена Наталья Николаевна, сестра жены Александрина.
Друзья: Чаадаев, Раевские, Вяземский, Шиллинг, А.М. Горчаков, Ф.И. Толстой, Н.Д. Киселёв, Плетнёв.
Писатели: Вольтер, Байрон, братья Гримм, Карамзин, Д. Давыдов, Вяземский, Дельвиг, Баратынский, Грибоедов, Мицкевич, Гоголь, Шаховской, Пётр Киреевский, Тепляков, Веневитинов и В. Туманский, Гнедич.
Декабристы: Рылеев, Пестель, Сергей Муравьёв-Апостол, Михаил Орлов, Владимир Раевский, Иван Пущин, Кюхельбекер, Сергей Трубецкой, Василий Давыдов.
Политические деятели: Мирабо, Марат, Наполеон, К.Занд, Лувель, Павел I, Александр I, Николай I.
Знакомые: Милорадович, Ипсиланти, А.Л .Давыдов, Дегильи, Морали, граф Воронцов, князь Н.Б. Юсупов, Якубович, Булгарин, Е.М. Хитрова, М.А. Дондуков-Корсаков, Ермолов.
Женщины, которых любил Пушкин: Семёнова, Колосова, Вальберхова (актрисы), Мария Раевская, Амалия Ризнич, Воронцова, Екатерина и Елизавета Ушаковы, Оленина, Закревская, Вельяшева, Каролина Собаньская.
Если не считать исторических деятелей прошлого, - это девяносто человек, которых удалось узнать. Это целая галерея портретов современников. Конечно, замысла такого у Пушкина не было. Портреты эти возникали под пером Пушкина, когда он думал об этих людях,– думал по самым разным поводам, с самыми разными чувствами. Узнавая в этих портретах людей пушкинского окружения, мы получаем возможность ближе и ярче представить себе его жизнь.

Жизнь Пушкина тесно связана с его родственниками. Но портретная галерея родных, пожалуй, самая малочисленная. Несколько портретов брата Льва Сергеевича. Один из них находится в Ушаковском альбоме (рис.44). Он был сделан, вероятно, как и ряд других набросков, для иллюстрации событий и лиц, связанных с путешествиями Пушкина в Арзум. В объяснениях представленных Пушкиным, Бенкендорфу относительно новой самовольной отлучки из Москвы в действующую армию на Восток, Пушкин говорит, что целью поездки является желание повидать брата, которого он не видел пять лет. Конечно, это – официально вынужденный повод, но внешние обстоятельства для этого были выбраны хорошо: Лев Сергеевич не встречался со старшим братом с 1824 года, - с Михайловского; он с 1827 года был на военной службе; с июня 1829 года он участвовал в Турецком походе, в рядах Нижегородского драгунского полка под командой старого пушкинского знакомого, Н.Н. Раевского. Во взятии Арзума крепости Байрут он принимал участие и за отличие был произведён в поручики. В Москве он появился в самом конце 1829 года, позже возвращения Пушкина – видимо, когда Пушкин был уже в Петербурге. Таким образом зарисовка в альбоме наперёд знакомила девиц Ушаковых с изображением того, кто должен был появится у них в доме несколько позднее, а пока был одной из фигур повествования Пушкина, в некоторой степени «героем» похода: не зря Пушкин и изобразил младшего брата в парадной форме поручика.
Есть и зарисовка Льва Сергеевича в рост – это один из редчайших рисунков в рост целой фигуры , подробно очерченной (рис.45). по мнению А.М. Эфроса, «она была выполнена двумя частями: сначала Пушкин тонкими штрихами набросал лицо, затем переделал фигуру, причём её обработка далась ему много труднее: он по несколько раз проходил по контурам, выправлял их, а вдоль груди проложил тень, чтобы скрыть первоначальную, слишком выпяченную линию»63. Рисунок имеет истинно карикатурный характер. Почему брата Пушкин изобразил в военной форме? Ответ на этот вопрос тесно связан с датировкой, как самого рисунка, так и стихотворного черновика, под которым сделан набросок. Лев Сергеевич был дважды на военной службе: первый раз с 1827 года по 1832 год, когда уволился в чине капитана; и вторично – с 1836 года, 13 июля, когда поступил в кавказские войска в чине штабс-капитана по кавалерии и пробыл на службе пять лет, до октября 1841 года. Стихи: «Я думаю сердце позабыло…», с которыми графически связан набросок, датируется исследователями предположительно 1835 годом. Но Лев Сергеевич изображен в военной форме, поэтому это даёт основание передвинуть датировку на несколько месяцев вперёд и связать рисунок с получением Пушкиным известия, что Лев Сергеевич снова поступил или ходатайствовал о поступлении на военную службу.
Мысли о близких людях часто служили импульсом для появления пушкинских портретных рисунков. Так появился профиль Л.С. Пушкина, так же могли родиться и другие рисунки.
Апрель 1829 года – апрель 1830 года – драматический период в жизни Пушкина. Решалась его судьба: сватовство к Натали Гончаровой, полусогласие её матери, «бегство» на Кавказ, возврат в Москву, холод новой встречи с семьёй будущей жены и отчаянное «бегство» в Петербург.
Пытаясь забыться, 2 февраля 1830 года Пушкин пишет письмо-признание Каролине Собаньской, которой некогда увлекался в Одессе. Под недописанным текстом перо рисует – и бросает на ходу – профиль Натальи Гончаровой, рядом – автопортрет(рис.46). но в этой композиции есть и третье лицо: справа от автопортрета – миниатюрный шарж – полуфигура мужчины средних лет с характерным удлинённым лицом и вытянутым носом. Лия Певзнер предполагает, что на рисунке изображён Николай Афанасьевич Гончаров, отец Натальи Николаевны64.
В одной из черновых тетрадей Пушкина того же 1830 года есть отрывок, который все исследователи считают автобиографическим (он без заглавия, с вуалирующей надписью: «с французского», с изменением имени героини: «Участь моя решена. Я женюсь…Та которую любил я целые два года, которую везде первую отыскивали глаза мои…, - она…почти моя. Ожидание родительского ответа было самым болезненным чувством жизни моей. … Если мне откажут, думал я, поеду в чужие края, - …В эту минуту подали мне записку; ответ на моё письмо. Отец невесты моей ласково звал меня к себе… Нет сомнения, предложение моё принято. …Бросаюсь в карету, скачу – вот их дом -…Отец и мать сидели в гостиной. Первый встретил меня с отверстыми объятиями. У матери глаза были красны…»65.
Судя по приведённому отрывку, именно при содействии и сочувствии Николая Афанасьевича Наталья Николаевна сумела побороть нерешительность матери. 6 апреля она стала невестой поэта. А до этого времени Пушкин размышлял о своей судьбе, о судьбе Натальи Николаевны и вероятно, возлагал все свои надежды о женитьбе на Гончаровой на её отца, поэтому и появился его портрет в рукописях Пушкина.
Но как бы то ни было свадьба состоялась и теперь самым близким человеком для Пушкина была его жена Наталья Николаевна. Вторая болдинская осень. 1833 год. Пушкин давно уже уехал из Петербурга. Побывал в Нижнем Новгороде, в Казани. Был в Симбирске, Оренбурге, Уральске. Уже полтора месяца как расстался он с женой. Он беспокоится о ней, с тревогой ждёт вестей. «Милый друг мой, - пишет он ей 2 октября, - я в Болдине со вчерашнего дня – думал здесь найти от тебя письма, и не нашёл ни одного. Что с вами? Здорова ли ты? Здоровы ли дети? Сердце замирает, как подумаешь. Подъезжая к Болдину, у меня были самые мрачные предчувствия, так что, не нашед о тебе никакого известия, я почти обрадовался – так боялся я недоброй вести. Нет, мой друг: плохо путешествовать женатому; то ли дело холостому! Ни о чём не думаешь, ни о какой смерти не печалишься»66.
6 октября 1833 года начало «Медного всадника». На первом листе черновика поэмы, в рабочей тетради – несколько портретов; три лица нам неизвестных и два портрета жены (рис.47). Писем нет. (Он получил от неё два письма только восьмого.)
Слева – тонкий профиль её гармонического лица. Резко оттеняет он чёрной штриховкой чистый овал её лица, гибкую шею и широкие плечи.
Не раз Пушкин рисовал Наталью Николаевну – насчитывается четырнадцать её портретов, с 1830 года по 1836 год. На наш взгляд, этот портрет самый выразительный и самый красивый. Именно по этому портрету представляем мы себе облик жены Пушкина – лучше, чем по единственному портрету её, современному годам её брака с Пушкиным, акварели Александра Брюллова. Там представлена светская красавица с задумчивым лицом. Здесь - красивая молодая женщина с серьёзным выражением милого лица. Волосы подколоты небрежно, по-домашнему. По этому портрету мы видим тот облик, который он любил и который рисовался ему в разлуке с ней. Удивительно соответствует этому портрету описание Натальи Николаевны, сделанное в дневнике приятельницы Пушкина, внучки Кутузова, графини Д.Ф. Фикельмон: «Это очень молодая и очень красивая особа, тонкая, стройная, высокая, - лицо Мадонны, чрезвычайно бледное, с коротким, застенчивым и меланхолическим выражением, - глаза зеленовато-карие, светлые и прозрачные, - взгляд не то что бы косящий, но не неопределённый, - тонкие черты, красивые чёрные волосы»67.
Не обошёл вниманием Пушкин и сестру жены Александрину. В стихотворении «Странник» помимо рисунков, раскрывающих текст стихотворения, мы видим в рукописи и два женских профиля (рис.48). тонкий, длинный нос, несколько выдвинутые губы – это Александра Николаевна Гончарова, сестра жены. Горячая поклонница поэзии Пушкина, единственная из всей семьи; она вместе с третьей сестрой – уже год живёт в семье Натальи Николаевны, несмотря на то, что Пушкин не хотел этого. «Но обеих ли ты сестёр к себе берёшь? – писал он жене 14 июля 1834 года, - ей, жёнка! Смотри… Моё мнение: семья должна быть одна под одной кровлей: муж, жена, дети – покамест малы; родители, когда уже престарелы. А то хлопот не наберёшься и семейного спокойствия не будет»68.
И вместе с тем современники наблюдали неравнодушие Пушкина к Александрине – в последние годы. Не о том ли говорят и исполненные нежности зарисовки её профиля?
Но самыми близкими людьми для Пушкина, пожалуй были его друзья. Однако и с друзьями не всегда всё бывает гладко. Сложная история отношений была с Фёдором Толстым у Пушкина. Были они приятелями в Петербурге в 1819 – 1820 годы. Пушкин «с жаром защищал» Толстого «всякий раз, когда представлялся тому случай» (об этом писал сам Пушкин)69. Круто изменилось всё, когда в Кишинёве дошло, что распространившийся в Петербурге слух, что он был высечен в тайной канцелярии, был пущен Толстым.
При обострённом чувстве собственного достоинства у Пушкина, при его гордости и щекотливости в вопросах чести, он не мог воспринять эту сплетню иначе как оскорбительную клевету. Тому, что клевету пустил по Петербургу Ф. Толстой, Пушкин поверил сразу. Он ответил на клевету эпиграммой (1820), которая дошла до Толстого:
В жизни мрачной и презренной
Был он долго погружён,
Долго все концы вселенной
Осквернял развратом он.
Но, исправясь понемногу,
Он загладил свой позор,
И теперь он – слава богу –
Только что картёжный вор (I, 230).
Толстой ответил Пушкину грубейшей эпиграммой, в которой клевету отрицал. Единственным выходом, представлявшимся Пушкину в этих обстоятельствах, была дуэль. Но Пушкин был в Кишинёве, Толстой – в Москве. И первое, что Пушкин сделал, оказавшись на свободе в Москве, - поручил друзьям разыскать Толстого и передать ему вызов на дуэль. К счастью, Толстого в Москве не оказалось. А затем общие друзья помирили их. С присущей ему душевной щедростью Пушкин простил Толстого до конца. С тех пор дружеские отношения их ничем не омрачались. Три года спустя Пушкин выбрал Толстого своим сватом, когда делал предложение Н.Н. Гончаровой.
Внешность Фёдора Толстого известна по портретам, а также и по литературным описаниям.
«Фёдор Иванович был среднего роста, плотен, красив и хорошо сложён, лицо его было кругло, полно и смугло, вьющиеся волосы были черны и густы, чёрные глаза его блестели, а когда он сердился, страшно было заглянуть ему в глаза»70.
Так рассказывает, со слов Булгарина, сын Льва Николаевича Толстого, Сергей Львович.
«Один взгляд на наружность старика, - вспоминал об Толстом Герцен, - на его лоб, покрытый седыми кудрями, на его сверкающие глаза и атлетическое тело, показывал, сколько энергии и силы было ему дано от природы»71.
Вот этого человека с «атлетическим телом», «красивого», лоб которого был «покрыт седыми кудрями», мы и видим на рисунке Пушкина (рис.49). «Энергия и сила» чувствуются в этом лице. Уверенный, точно чеканный рисунок Пушкин создал тот же образ человека «необыкновенного, преступного и привлекательного», какого увидел в нём Лев Толстой.
Портрет «американца» Толстого нарисован в одной из рабочих тетрадей поэта, на полях черновика второй главы «Евгения Онегина». Но почему появился портрет Толстого в конце 1823 года, когда писалась вторая глава «Евгения Онегина»? с тех пор, как Пушкин узнал о клевете Толстого ( в 1820 году ) до приезда в Москву ( в 1826 году ) – он готовился к дуэли с этим опасным стрелком.(В Одессе завёл он железную трость, ходил с ней, металл её , укрепляя руку. В Кишинёве и в Михайловском каждодневно упражнялся он в стрельбе в цель. )
Но лучше всего разъясняет появление портрета Толстого во время работы над «Онегиным» предшествующий рисунку текст. На предыдущем листе, в одной из строф с характеристикой Ленского, есть такие стихи:
Он верил, что друзья готовы
За честь его принять оковы,
И что не дрогнет их рука
Разбить сосуд клеветника (II, 211)…
Понятие «клеветник» и «Фёдор Толстой» были в это время для Пушкина неразделимы.
Другой человек с которым Пушкин общался, находясь в южной ссылки, был Ф.Ф. Вигель, бывший член общества «Арзамас». Его рисунок мы находим внизу страницы, занятой окончанием черновой заметки: «Причинами замедлившими ход нашей словесности» (июль 1824г.). Среди портретных набросков профиль Вигеля находится в правой части рисунка, с довольно тонкими чертами лица, острым носом и хохолком причёски, нависшим над лбом. В пору, на которую приходится изображение, отношения между Пушкиным и Вигелем были довольно оживлёнными, они несколько раз виделись то в Одессе, то в Кишинёве, поддерживали переписку. Последние длительные встречи Вигеля с Пушкиным падают на май – июнь 1824 года в Одессе, когда уже конфликт с Воронцовым был в разгаре. Вигель был вполне посвящён во все и даже интимные стороны происшествия. Наличие его изображения в пушкинских рукописях этого времени, таким образом вполне объяснимо.
В сентябре 1824 года в «Евгении Онегине» 3 главе XXXIV строфе появляется ряд профилей. Среди них можно узнать А. Раевского: мужчина в очках, с острым волчьим лицом и оскалом рта (рис.50). Граф А.В. Каппиет так описывает его внешность: «высокий, худой, даже костлявый, с небольшой, круглой и коротко остриженной головой», с лицом темно-желтого цвета, с множеством морщин и складок – он всегда сохранял саркастическое выражение, чему не мало способствовал его очень широкий с тонкими губами рот, он, по обычаю 20-х годов, всегда был гладко выбрит, и хоть носил очки, но они ничего не отнимали у его глаз, которые были очень характерны».72
Среди множества зарисовок появление этого профиля связано, вероятно, с адресом записанном тут же: «На Мойке в доме гр. Вельгорского: М.Н.Р (или Н.Н.Р.)». Возможно, думая о семействе Раевских, Пушкин и выводит профиль А Раевского. Хотя с ним он познакомился четырьмя годами раньше, во время южной ссылки, в июне 1820 г. в Пятигорске. Он был на 4 года старше Пушкина и с лицейских лет запечатлелся в сознании поэта как герой войны. А. Раевский очень повлиял на духовное развитие А. Пушкина. Черты личности Раевского, как считается, отразились в пушкинских стихотворениях: «Демон» (1823 г.), «Коварность» (1824 г.). В первом же письме к брату с юга от 24 сентября 1820 г. Пушкин пророчил, что А. Раевский «будет более нежели известен»73.
С другим человек оказавшим не меньшее влияние на духовное развитие поэта, П. Чаадаев. Его портрет карандашом мы находим среди чернильных строк, представляющих собой заглавные стихи первых строф 4 главы «Евгения Онегина» (рис.51). Но рисунок сделан вне связи с текстом, и раньше его, так как «чернильные строчки лежат поверх карандашенных стихов и пересекают изображение в нескольких местах»74. Этот портрет один из лучших пушкинских зарисовок и один из самых больших по размерам, он выполнен очень тщательно, что является редкостью для графики Пушкина. А.М. Эфрос так говорит о техники рисунка: «карандаш, явственно по несколько раз, проходил по первоначальному абрису профиля, добиваясь его уточнения и характерности. Наоборот, волосы и костюм сделаны широкой манерой более схематично. Как величина, так и отделанность портрета указывают на заинтересованность, которую проявлял Пушкин к изображаемому лицу»75. В письме из Михайловского, в ноябре 1924 г. Пушкин пишет брату Льву: «… пришли мне рукописную книгу, да портрет Чаадаева, да перстень, мне грустно без него»76. Возможно, с этой просьбой и связано появление портрета Чаадаева в черновиках Пушкина.
Другом Пушкина на протяжении всей его жизни и неизменным его соратником и единомышленником в литературных битвах и полемиках был П.А. Вяземский – поэт, критик, журналист, один из активных деятелей «Арзамаса». Портреты Вяземского довольно часто встречаются в рукописях Пушкина. Так, например, среди одесских строф «Странствия Онегина» (1825 г.) мы встречаем его портрет (рис.52). Появление портрета Вяземского в этот период не случайно, так как именно он был наиболее тесно связан с Пушкиным в течении всего одесского периода, это – его главный адресат, ему первому написал Пушкин по приезду в Одессу, на него приходится, подавляющая часть пушкинской корреспонденции в эту пору, он – основной советчик и устроитель пушкинских литературных дел.
Наиболее разработанное из пушкинских изображений П.А. Вяземского находится на отдельном листе, 1826 г. (рис.53) Пушкин подчеркивает неказистость лица Вяземского. В предыдущем наброске он дан серьезнее. Данный портрет имеет светский и шутливый характер, как и «Вяземский – церковным старостой» (октябрь 1829 г.) (рис.54), из Ушаковского альбома последний был явной карикатурой. Изображение Вяземского с церковной косичкой, тарелкой и колокольчиком, выполняет роль иллюстрации к определенному жизненному обстоятельству (Вяземский действительно был церковным старостой в приходе Вознесения на Большой Никитской), забавлявшему, видимо, долгое время девиц Ушаковых.
На полях черновой рукописи стихотворения «Андрей Шенье» нарисован профиль необычайного для пушкинских рисунков крупного размера. Голова молодого человека в очках с несколько вздернутым утиным носом, изогнутыми губами, выпирающим подбородком, высоким лбом, на который небрежно спадают мягкие пряди волос (рис.54).
Портрет выполнен карандашом очень тщательно. Нос, губы, подбородок подправлены, вероятно, Пушкин добивался сходства. Дотировать рисунок Т.Г. Цявловская предлагает 4 Января 1826 г, когда была начата пятая глава «Евгения Онегина», так как «хотя расположен рисунок на полях «Андрея Шенье», но сделан он одновременно с черновым текстом написанной ниже строфы XXI главы 5 «Евгения Онегина» («Спор громче, громче…»), тем же карандашом»77.
Есть еще один портрет в рисунках Пушкина, изображающий тоже лицо.
Он нарисован в первой кишиневской тетради, под черновым текстом оды «Наполеон», и датируется октябрем 1821г.
Это товарищ Пушкина по лицею, будущий министр иностранных дел и канцлер, князь А.М. Горчаков. Пушкин был среди его приятелей, - Горчаков умел привлекать людей.
Появление изображения Горчакова в рукописях Пушкина 1821года легко объяснимо. Пушкин бывал в Кишиневе у сестры Горчакова, княгини Елены Михайловны Кантакузен.
В 1826 году Пушкин нарисовал Горчакова таким, каким увидел его после пятилетнего перерыва. Поэт провел эти годы в ссылке – в Кишиневе, в Одессе, в Михайловском. Горчаков же делал карьеру.
Встретились бывшие товарищи в Псковской губернии у одного из соседей Пушкина, А.Н. Пещурова, в его имении Лямоново. Пушкин бывал иногда у Пещурова, опочецкого предводителя дворянства, который взял на себя негласное наблюдение над поэтом.
Пещуров писал очевидно, незадолго Горчакову о своей роли и получил от племянника ответ из Парижа (от 24 января / 5 февраля 1825г.): «С живым интересом прочел я все подробности, которые вы сообщаете мне насчет Пушкина. – Считаю своим долгом принести Вам свою благодарность за те заботы, которые Вы на себя взяли по этому делу <...>. Несмотря на противоположность наших убеждений, я не могу не испытывать к Пушкину большой симпатии, основанной на вспоминании молодости. Его поведение было всегда нелепым, и надо признаться, что одна лишь ангельская доброта государя могла не утомиться обращаться с ним с той снисходительностью, которой он не всегда заслуживал»78.
В сентябре 1825г. Пушкин прочел Горчакову несколько сцен из «Бориса Годунова», но был охлажден критикой князя.
«Мы встретились и расстались довольно холодно, - писал Пушкин Вяземскому, - по крайней мере с моей стороны. Он ужасно высох – впрочем так и должно: зрелости нет у нас на Севере, мы или сохнем или гнием; первое все таки лучше»79.
Вскоре, впрочем, - уже в поэзии – поэт дал более привлекательный образ Горчакова в своем стихотворении «19 октября», которое он написал к лицейской годовщине 1825 года:
Ты, Горчаков, счастливец с первых дней,
Хвала тебе – фортуны блеск холодный
Не изменил души твоей свободной:
Все то же ты для чести и друзей.
Нам разный путь судьбой назначен строгой;
Ступая в жизнь, мы быстро разошлись:
Но невзначай проселочной дорогой
Мы встретились и братски обнялись. (I, 35).
Одним из самых близких друзей Пушкина был П.А. Плетнев, чья преданность к поэту оставалась постоянной. Петр Александрович был не только другом, не только горячим его почитателем и критиком – он был и издателем многих его произведений. В душе поэта места Плетнева не занимал никто. И не случайно по этому в рабочей пушкинской тетради среди черновых строк «Вспоминания» и окончания посвященного Анне Олениной стихотворения «Ты и Вы» (май 1828 г.), рядом с профилем Адама Мицкевича мы находим прекрасный портрет Плетнева (рис.56). П.А. Вяземский писал 2 мая 1828 г. жене из Петербурга: «Третьего дня провели мы вечер и ночь у Пушкина с Жуковским, Крыловым, Хомяковым, Мицкевичем, Плетневым… Мицкевич импровизировал на французской прозе и поразил нас… силою, богатством и поэзиею своих мыслей…»80. Возможно, что именно как воспоминание об этом вечере появились портреты Мицкевича и Плетнева. Портрет Плетнева старательно проработан. В этом портрете, как и во многих других работах поэта, нас поражает искусно воспроизводимый им взляд того, кого он рисует. Именно глаза глубоко посаженные, небольшие, живые и доброжелательные – раскрывают нам главное в человеке. «Нет ничего более неповторимее в человеке, чем глаза, чем его взгляд, и вот глаза-то Пушкин и передает в своих рисунках великий мастер постижения человеческого характера. Почти каждый новый портрет его – это образ, это характеристика точная и исчерпывающая, потому что она всегда почти слагалась из черт наиболее типических»81.
В этом же 1828 г., ранней весной, в Петербурге приезжает Николай Киселев и вскоре становится полноправным членом дружеской компании Пушкина, Грибоедова, Вяземского, Мицкевича. Н. Киселев постоянно участвует в их встречах, их беседах, поездках. Май и июнь были временем чуть ли не каждодневных встреч дружеской компании Грибоедов – Мицкевич – Пушкин – Вяземский. И в черновиках пушкинских рукописей этой поры можно видеть портретные зарисовки друзей его: Грибоедова (рис. 65, 66), Мицкевича (рис. 68), Киселева.
Молодой дипломат Н.Д. Киселев изображен Пушкиным в профиль, лицом к левому полю тетрадного листа, где за несколькими черновыми строками из «Полтавы» следуют строки стихотворения «рифма, звучная подруга…» (рис.57). Рисунок сделан чернилами по предположению Л. Керцелли, «… раньше «полтавских» строк о дочери Кочубея, которые его с трех сторон окружают. Строки эти ([Природа] странно воспитала / Ей душу в тишине степей / и жертвой пламенных <страстей> / Судьба Нат <алью> назначала) в плотную подходят к портрету, тщательно его огибая, и это дает основание думать, что портрет появился до текста. А если это так, если портрет Киселева действительно был нарисован поэтом еще до стихов, среди которых мы его находим, то датировка его, очевидна, должна быть более ранней, чем датировка текста (предположительно вторая половина августа – сентября 1828 г.), и это прекрасно увязывается с тем, что нам известно о пребывании Н.Д. Киселева весною – летом 1828 года в Петербурге»82. На наш взгляд, замечание довольно верное.
14 июня 1828 г. Н.Д. Киселев покидал Петербург. Его назначение третьим секретарем русского посольства в Париже.
В тоже день Пушкин вписал в записную книжку Киселева, на первую ее страницу, и стихотворное послание к нему самому:
Ищи в чужом краю здоровья и свободы,
Но север забывать грешно,
Так слушай: поспешай карлебадские пить воды,
Чтоб с нами снова пить вино (I, 438).
И здесь же, на внутренней стороне переплета этой записной книжки Пушкин карандашом нарисовал свой портрет – на память. Не правда ли, красноречивые знаки внимания и душевной расположенности?
Группа портретов друзей тесно связана с двумя последующими портретными группами писателей и декабристов.

Пушкин был неустанным читателем. Древняя классическая и новая, современная литература встречали в нем умного и острого критика. Мысль о том или ином писателе, волновавшая ум поэта, он оставляет в своих художественных произведениях, критических статьях, письмах к друзьям.
Особенны интересны эти литературные характеристики в сочетании с зарисовками их лиц, сделанными Пушкиным.
Среди писателей встречается портрет Н.М. Карамзина, в начале 1818г. (рис.58). рисунок находится в черновиках второй песни «Руслана и Людмилы», описывающих бегство Фарлафа от Рогдая («Так точно заяц торопливый…» и т.д.), - у строк: «Бразды стальные закусил // И через ров перескочил» и п.р. (I, 668). Пушкин познакомился с ним ребенком – Карамзин был частым гостем его родителей в Москве. Свое отношение к Карамзину – историку и поэту – он выразил в стихотворении 1816г. «К Жуковскому».
Сокрытого в веках священный судия,
Страж верный прошлых лет, наперсник муз любимых
И бледной зависти предмет неколебимый
Приветливым меня вниманьем ободрил (I,128)…
К 1818 году относят эпиграмму Пушкина на только что вышедшие восемь томов «Истории государства Российского» Карамзина:
В его «Истории» изящность, простота
Доказывают нам, без всякого пристрастья,
Необходимость самовластья
И прелести кнута (I, 192).
Вполне вероятна и связь профиля длиннолицего лысеющего мужчины, во фраке со звездой с гравированным портретом Карамзина, приложенному к первому изданию «Истории государства Российского», так как набросок сделан 1818 г. и тогда же вышла «История государства Российского».
Есть среди рисунков Пушкина и портрет главного поставщика комедий для русской сцены начала XIX века – князя А.А. Шаховского. Рисунок находится на нижней половине страницы, под строчками послания к Вяземскому (1821 г.). Узнать Шаховского очень легко, так как Пушкин точно передал схему основных особенностей лица: крючковатый нос, морщинистый лоб, лысина и назад втянутый подбородок; добавление было сделано только в виде ослиных ушей. Эта подробность проясняет истинное отношение Пушкина к Шаховскому, который в его литературных высказываниях носит колеблющийся характер: с одной стороны – «но глупей из тройки злой? – Шишков, Шихматов, Шаховской!», а по середине – неопределенность заметки: «Мои мысли о Шаховском».
1818 – 1819 г. Пушкин познакомился в Петербурге с еще одним поэтом В.И. Туманским. После этого Туманский провел два года в Париже, где состоял военным слушателем в передовом Collège de France (Высшее учебное заведение в Париже, существующее с XVI века).
Вновь встретились Пушкин с Туманским летом 1823 г. в Одессе.
Во время писания второй главе «Евгения Онегина», в Одессе, в ноябре-декабре 1823 г., Пушкин нарисовал портрет молодого человека с длинными волосами, в кружевном жабо (рис.59).
Портрет нарисован ниже черновых стихов характеристики Татьяны, после заключительного двустишия строфы XXV:
И молча целый день она
Сидела с книгой у окна (II, 218).
Далее поставлен знак завершения строфы, написано и сразу зачеркнуто неясное начало следующего стиха. Оно было опубликовано в «Стихотворениях» Пушкина в издании «Библиотека поэта»:
Туманский, Фебу и Фемиде
Полезно посвящая дни,
Дозором ездит по Тавриде
И проповедует Парни.
В примечаниях Б.В. Томашевский разъяснил: «Является экспромтом на поездку поэта Туманского в Крым в сентябре 1823 г. В первой сточке речь идет о том, что в служебной командировке, связано с правовыми делами (Фемида – богиня правосудия в античной мифологии), Туманский оставался поэтом (Феб – бог поэзии в античной мифологии)…»83.
Черновик этой эпиграммы на Туманского набросан возле профиля отождествляемого раньше с Ленским.
Т.Г. Цявловская приводит еще одно доказательство, что это портрет Туманского. Известен еще один портрет Туманского. Это репродукция фотографии 1859 года. Ему здесь 58 лет и снят он в анфас, трудно представить по этому снимку его молодым. Но Цявловская находит несколько схожих черт между фотографией и пушкинским наброском: «массивность лица Туманского на снимке, высокий покатый лоб, крупный нос, (горбинка на изображении анфас скрадывается), напряженный взгляд больших глаз под тонкими бровями, рельефный рот с чуть вздернутой верхней губой, тяжелый подбородок, называемый французами menton en galoche (подбородок галошей), - все идентично с физиономией в рисунке Пушкина. Разве что лоб на фотографии несколько ниже; но это легко объяснимо: очевидно, Туманский прикрывал свои появившиеся к старости залысины»84.
Среди писателей прошлого в рисунках Пушкина очень часто встречается профиль Вольтера. В начале четвертой главы «Евгения Онегина» (ноябрь-декабрь 1824г.) профиль повторен трижды в разных вариантах своего домашнего облика: вверху – в ночном колпаке; затем – неоконченный профиль с более точно найденной линией лба, носа и отвисающей нижней губой; внизу странницы – Вольтер с обнаженным черепом.
В январе 1826 г. Пушкин вновь возвращается к облику Вольтера. Это тщательно прорисованный профиль старческого лица в парике с острым носом, выпяченной нижней губой и складками морщин на щеках и покатом лбу (рис.60).
В черновике статьи «О поэзии классической и романтической» вновь появляется профиль Вольтера в официальном выходном парике (рис.61). Этот облик Вольтера повторен Пушкиным еще раз в большом детальнее разработанном профиле, нарисованном спустя 2 года, на титуле статьи о Вольтере (рис.43). Портрет в статье непосредственно связан с упоминанием о Вольтере, находящимся в постскриптуме статьи. «Р.S. Не должно думать, однако ж, что бы и во Франции не оставалось ни каких памятников чистой романтической поэзии. Сказки Лафонтена и Вольтера и «Дева» сего последнего носят на себе ее клеймо»85.
В конце 1818 и началом 1819 г. в Петербурге Пушкин знакомится с поэтом, героем Отечественной войны 1812 г. Д. Давыдовым. Под впечатлением неожиданной встречи с Д. Давыдовым зимой 1821 г. в Киеве Пушкин написал стихотворение:
Певец – гусар, ты пел биваки,
Раздолье ухарских пиров
И грозною потеху драки,
И завитки своих усов.
<...>
Я слушаю тебя и сердцем молодею.
Мне сладок жар твоих речей,
Печальный, снова пламенею
Воспоминаньем прежних дней (I, 268-269).
Вот этого-то чудесного поэта, «доброго, малого и острого малого» (по собственному выражению), весельчака, маленького человека с маленькими надутыми щеками, густыми баками и усами и изобразил Пушкин (рис.52).
Нарисованный в Михайловском в начале 1825 г. на полях строф об Одессе, портрет Д. Давыдова является воспоминанием о встречах с ним на Юге. Дружеские отношения Пушкин и Давыдов пронесли через всю жизнь.
К сожалению, дружбу не всегда можно пронести через всю жизнь, так как кто – либо из друзей умирает. Так было и у Пушкина с Веневитиновым. Его смерть прервала их дружбу.
Дмитрию Владимировичу Веневитинову исполнилось только что двадцать один год, когда Пушкин приехал в Москву из ссылки. Еще в Михайловском в апреле 1825 года читал Пушкин его статьи о «Евгении Онегине», помещенной в пятом номере «Московского телеграфа» (напечатано в журнале «Сын отечества», №8 за 1825 год). По приезду в Москву Пушкин «с живостью, так ему свойственной», выразил желание познакомиться с автором «Разбора», скрывшимся под буквами «- въ». «Это единственная статья, - говорил Александр Сергеевич, - которую я прочел с любовью и вниманием. Все остальное – ли брань, или переслащенная дичь».86 Так рассказывал Соболевский.
Узнав Веневитинова лично, Пушкин проникся глубокой симпатией к этому обаятельному юноше. Пушкин стал постоянно бывать в их семье и дважды читал у них свою трагедию «Борис Годунов».
К этому времени (сентябрь – октябрь 1826г.) относится набросок юноши в смешном большом не по росту фраке , и слишком большой, не по голове шляпе. (рис. 62) Карандашная надпись на данной карикатуре поясняет, что перед нами «Веневитинов». Подтвердить или опровергнуть этого мы не можем, тем как набросок менее всего портретен, его цель состоит явно в том, чтобы подчеркнуть разлад между взрослостью костюма и юностью того, кто его носит.
Через полгода Веневитинова не стало.
Т.Г. Цявловская нашла посмертный портрет Д. Веневитинова. Раньше считалось, что это Онегин. Но достаточно сравнить набросок Пушкина с акварелью Веневитинова работы П.Ф. Соколова – те же правильные черты, большие миндалевидные глаза, те же длинные узкие брови, тонкий прямой нос, маленький, изящный рот, те же пропорции лица – чтобы убедиться в правильности точки зрения Цявловской.
Смерть Веневитинова – это не единственная потеря в жизни Пушкина, была еще более тяжелая утрата – гибель Грибоедова. Пушкин так вспоминал о Грибоедове после его смерти.
«Я познакомился с Грибоедовым в 1817 году, - писал Пушкин после смерти писателя. – Его меланхолический характер, его озлобленный ум, его добродушие, самые слабости и пороки, неизбежные спутники человечества, - все в нем было необыкновенно привлекательно. Рожденный с честолюбием, равным его дарованиям, долго был он опутан сетями мелочных нужд и неизвестности. Способности человека государственного оставались без употребления; талант поэта был непризнан; даже его холодная и блестящая храбрость некоторое время в подозрении. Несколько друзей знали ему цену и видели улыбку недоверчивости, эту глупую, несносную улыбку, - когда случалось им говорить о нем как о человеке необыкновенном. Люди верят только славе и не понимают, что между ими может находиться какой-нибудь Наполеон, не предводительствовавший ни одною егерскою ротою, или другой Декарт, не напечатавший ни одной строчки в «Московском телеграфе». Впрочем, уважение наше к славе происходит, может быть, от самолюбия: в состав славы входит ведь и наш голос» (III, 389).
Эти глубокие размышления Пушкина, эта характеристика сопровождают рассказ о встрече поэта с телом убитого Грибоедова.
«Не думал я встретить уже когда-нибудь нашего Грибоедова! Я расстался с ним в прошлом году в Петербурге перед отъездом его в Персию. Он был печален и имел странные предчувствия. Я было хотел его успокоить; он мне сказал: «Vous ne connaissez pas ces gens- là: vous verrez qu´ il faudra jouer des couteaux».87 Он полагал, что причиною кровопролития будет смерть шаха и междоусобица его семидесяти сыновей. Но престарелый шах еще жив, а пророческие слова Грибоедрва сбылись. Он погиб под кинжалом персиян, жертвой невежества и вероломства. Обезображенный труп его, бывший три дня игралищем тегеранской черни, узнан был только по руке, некогда простреленной пистолетною пулею» (III, 388-389).
«Жизнь Грибоедова, - рассказывает Пушкин, - была затемнена некоторыми облаками: следствие пылких страстей и могучих обстоятельств. Он почувствовал необходимость расчесться единожды навсегда со своей молодостию и круто поворить свою жизнь. Он простился с Петербургом и с праздной рассеянностью, уехал в Грузию, где пробыл осемь лет в уединенных, неусыпных занятиях. Возвращение его в Москву в 1824 году было переворотом в его судьбе и началом беспрерывных успехов. Его рукописная комедия «Горе от ума» произвела неописанное действие и вдруг поставила его наряду с первыми нашими поэтами.
Несколько времени потом совершенное знание того края, где начиналась война, открыло ему новое поприще; он назначен был посланником. Приехав в Грецию, женился он на той, которую любил… не знаю ничего завиднее последних годов бурной его жизни. Самая смерть, постигшая его посреди смелого, неровного боя, не имела для Грибоедова ничего ужасного, ничего томительного. Она была мгновенна и прекрасна.
Как жаль, что Грибоедов не оставил своих записок! Написать его биографию было бы делом его друзей; но замечательные люди исчезают у нас, не оставляя по себе следов. Мы ленивы и не любопытны…» (III, 389).
Эти страницы, внесенные Пушкиным в «Путешествие в Арзрум», - конечно, лучшие слова, когда-либо написанные о Грибоедове.
Не раз стремился Пушкин и в рисунке передать образ так высоко им ценимого «замечательного» человека – Грибоедова. Еще при жизни его, весной 1828г. когда они встретились в Петербурге после десятилетнего перерыва, набросал Пушкин один за другим два портрета прославленного автора ненапечатанной пьесы «Горе от ума» (рис. 64). Рисунки сделаны среди чернового текста стихотворения «Предчувствие». Между поэтическим текстом и рисунками, между проникнутою тревожными раздумьями лирикой «Предчувствия» и воссозданным графическим обликом Грибоедова существует сопряженность не опосредованная, а вполне и психологически, и логически и даже ситуативно - закономерная.»88
Вполне и психологически, и логически и даже ситуативно-закономерная».88 Портреты имеют некоторое различие. Но Пушкин на этот раз не столько варьировал детали (хотя это тоже – на верхнем портрете появляется воротник, и причёска, и галстук), сколько изменил выражение иронического лица, придав тем же чертам (чуть-чуть) большую сухость, печальность. И к тому же на верхнем портрете Грибоедов выглядит более старым, такого эффекта Пушкин смог достичь, изобразив верхнюю губу запавшей и чуть опустив вниз уголок рта. Судя по всему, мысли о Грибоедове не оставляли Пушкина, когда писались им строки «Предчувствия», и поэт непосредственно, тут же, воспроизводит его образ в графических вариантах, как бы следующих за его размышлениями.
Рисунок в ушаковском альбоме был сделан, по-видимому, вскоре после получения известия о гибели Грибоедова (20 сентября – 22 октября 1829 года) (рис.65). Живо и выразительно передана на портрете его усмешка. Намеченный на рисунке головной убор, какой носили персидские сановники, по мнению Т.Г. Цявловской, «говорит о горестных раздумиях Пушкина по поводу дипломатической карьеры Грибоедова, так рано оборвавшей «бурную его жизнь»89.
И ещё раз, уже в 1831 году, в мае, Пушкин рисует Грибоедова. Это большой портрет на отдельном листе бумаги (рис.66). как и предыдущий, он – посмертный, сделанный по воспоминаниям. Возможно, что Пушкин нарисовал его после представления «Горя от ума», которое Пушкин мог видеть 28 мая 1831 года в Петербурге, куда он переехал с молодой женой из Москвы за десять дней до этого спектакля.
Нельзя не обойти вниманием ещё один портрет, на наш взгляд, довольно спорный (рис.67). Он был сделан в начале ноября 1823 года во второй главе XXI строфе «Евгения Онегина». А.М. Эфрос предполагает, что это портрет Грибоедова90. По мнению же Т.Г. Цявловской, это А.Н. Раевский, так как этот портрет совпадает с портретом на «эскизах разных лиц, замечательных по 1825 год.», в котором, как пишет исследовательница «бесспорно узнан А.Н. Раевский»91.
В самом близком соседстве с двумя грибоедовскими портретами над черновыми строками «Предчувствия», в той же самой рабочей тетради, двумя листами далее между черновыми строками «Воспоминания» и строками стихотворения «Ты и вы». Этот лист представляет исключение в черновиках поэта, где собственноручно проставлены им сразу четыре даты: «18 мая у Княгини Голиц<ыной>; «19 мая» (дата окончания «Воспоминания»); «20 мая 1828 При <ютино> (дата пребывания поэта на даче Олениных и оговорки А.А. Олениной) и, наконец, - «23 мая» (дата окончания стихотворения «Ты и вы»).
Рисунок Пушкина, находящийся посредине почти что этого листа, представляет собою профильное изображение лица его друга и поэта, воспроизводящее, как кажется Л. Керцелли, «… то самое знаменитое состояние вдохновения импровизирующего Мицкевича, которое так великолепно и образно описал в последствии Вяземский, рассказывая об одной из запомнившихся ему импровизаций: «Поэт (Мицкевич – прим. Л.К.) на несколько минут, так сказать, уединился во внутреннем святилище своём. Вскоре выступил он с лицом, озарённым пламенем вдохновения: было в нём что-то тревожное и прорицательное… Чуждый ему язык, проза более отрезвляющая, нежели упояющая, мысль и воображение, не могли ни подавить, ни остудить порыва его. Импровизация была блестящая и великолепная… Действие её ещё памятно, но не за неимением положительных следов, впечатления не передаваемы. Жуковский и Пушкин, глубоко потрясённые этим огнедышащим извержением поэзии, были в восторге»92.
Рисунок Пушкина передаёт внешний облик друга, характерную удлинённость лица. Разумеется, неоконченный набросок не в состоянии передать всего многообразия впечатлений, производимых на современников обаятельным обликом польского поэта (рис.68).
Иконографически атрибуция пушкинского рисунка подтверждается известными портретами Мицкевича этого периода, например, с портретом работы В. Ваньковича, 1829 года, или рисунком И. Шмеллера, 1829 года.
1829 год был годом не только самых тесных дружеских общений между Пушкиным и Мицкевичем, но и годом их литературного общения, когда оба они отдали, так сказать, чисто профессиональную дань уважения друг другу переведя на русский язык начало поэмы Мицкевича «Конрад Валленрод» ( «Сто лет минуло, как тевтон…»), Мицкевич – переводя на польский стихотворение Пушкина «Воспоминание». То самое «Воспоминание», на одном из черновиков которого мы обнаруживаем профиль Мицкевича.
Через год, 22 мая 1829 года, во время поездки Пушкина на Кавказ, мы встречаем вновь профиль Мицкевича на полях послания «Калмычке» (рис.69). В этом портрете передано длинное тонкое лицо польского поэта, крылатый разлёт бровей и миндалевидные глаза, полураскрывающиеся губы.
Пушкин думал о своём польском собрате, который в эти дни:
Ушёл на запад – и благословеньем
Его мы проводили…( I, 529).
Очевидно, рассказывая о любимом друге А. Дельвиге, с которым его связывала двадцатилетняя дружба, сёстрам Ушаковым Пушкин рисует облик этого человека (рис.70).
Рисунок этот является одним из редких для Пушкина законченных графически произведений. С другой стороны, открытие этого портрета существенно обогащает иконографию Дельвига. До сих пор наиболее известным портретом Дельвига была литография, сделанная с рисунка Лангера.
«Лангер рожу рисует мою и, кажется, трафит»,- писал Дельвиг по поводу этого портрета93.
Известен и бюст работы Гальбера да несколько набросков литератора П. Яковлева. Если яковлевские рисунки грешат карикатурностью, то первые два портрета отмечены другой тенденцией: Лангер готовил парадный портрет поэта, а Гальберг работал в скульптуре: ему надо было дать прежде всего отчётливую форму лица, а главное – он делал посмертный портрет, он увековечивал черты поэта. Пушкин, не связанный никакими побочными соображениями, нарисовал наиболее убедительный реалистический портрет друга.
По возвращении Пушкина из ссылки в Москву, в сентябре 1826 года, он был восторженно встречен передовой молодёжью. Среди его горячих поклонников был и сын племянницы Жуковского, А.П. Елагиной, - молчаливый, застенчивый восемнадцатилетний Пётр Киреевский.
В будущем он стал выдающимся знатоком и собирателем народных песен. Месяцами он ходил из деревни в деревню, записывая народные песни.
В № 19-20 «Московского вестника» за 1828 год появилось в переводе П. Киреевского первое действие комедии Кальдерона «Трудно стеречь дом о двух дверях». Пушкин считал испанского поэта величайшим драматургом. Разумеется, известие о новом переводе из Кальдерона живо заинтересовало Пушкина.
В сентябре 1828 года в черновых рукописях «Полтавы» появляется портрет Петра Киреевского (рис.71). Очень вероятно, что юноша возник в сознании поэта потому, что он услышал о том, что Киреевский брался приобщить к русской культуре великого испанца.
Здесь же в черновиках «Полтавы» мы находим профиль «нашего первого элегического поэта» - Е.А. Баратынского(рис.72). С ним Пушкин познакомился в 1819 году и на протяжении многих лет был одним из ближайших его друзей и единомышленников.
Высокий откинутый лоб, нос с лёгкой горбинкой, продолжающий линию лба, полураскрытые губы, особенная форма головы с выдающимся затылком, вьющиеся волосы с «хохолком» надо лбом, широко раскрытые глаза под низко сидящими бровями, большое ухо – все эти черты, которые мы видим на разных портретах Баратынского, собраны в наброске Пушкина. К сожалению, рисунок «заслонён» текстом черновика.
Рисунок сделан во время работы над второй песью «Полтавы», над первыми её стихами , написанными в конце октября 1828 года в Малинниках.
В эти самые дни проходила цензуру затеянная обоими поэтами общая книга – «Две повести в стихах», в которую входили «Бал» Баратынского, до тех пор известный читателям только в отрывках, и «Граф Нулин» Пушкина.
В эти же осенние творческие недели Пушкин вновь обратился и к статье о Баратынском.
«Пора Баратынскому занять на русском Парнасе место, давно ему принадлежавшее», - писал Пушкин.
Этим и объясняется появление в его рукописях изображения поэта, так высоко им ценимого.
Во время болдинской осени (1830 год) Пушкин завершает «Евгения Онегина», над которым трудился семь лет, четыре месяца, семнадцать дней.
Может быть, тема завершённого многолетнего труда вызвала по ассоциации в памяти Пушкина воспоминание о переводе «Илиады», исполненном Гнедичем, и обещание рецензии, сделанное Пушкиным в «Литературной газете» в самом начале 1830 года.
Пушкина тревожило чувство долга: невыполненное обещание читателям и переводчику. Заниматься, однако, изучением перевода Гнедича, когда в голове созревали «маленькие трагедии», было невозможно.
Прошло около месяца. Пушкин пишет «Каменного гостя». Неожиданно драма перебивается на листе бумаги лирическими стихами. Стихи обрываются на полуслове, чтобы снова уступить место диалогу «Каменного гостя». И рядом рисунок дуэль на штагах.
Ниже нарисована голова Гнедича – тяжёлая, круглая(рис.73).
Небрежный рисунок Пушкина метко схватил шарообразную форму головы, выпяченную нижнюю губу, редкие кучерявые волосы над выпуклым лбом.
Появление образа Гнедича в рукописи «Каменного гостя» говорит о том, что мысль о нём не оставляет Пушкина.
Встречаем мы в черновиках поэта и портреты крупнейших немецких филологов братьев Якоба и Вильгельма Гримм, которые известны широкому читателю главным образом своими сказками (рис.74). Это знаменитое собрание немецких народных сказок, изданных братьями Гримм в 1812 году, переведено на языки многих стран. Ин читал книгу во французском переводе. Издание это, 1830 года, сохранились в личной библиотеке поэта.
Рисунок сделан среди черновых текстов, датируемых летом 1833 года – того самого года, когда осенью в Болдине Пушкин написал «Сказку о рыбаке и рыбке».
Из сборника немецких народных сказок братьев Гримм заимствовал он эпизод о «римской папе», который поэт разработал в черновике, но в окончательный текст не ввёл94.
Этим и объясняется появление портретов немецких сказочников в рукописях Пушкина.
В середине 1831 года Пушкин знакомится с Н.В. Гоголем. Пора наибольшей близости между писателями приходится на 1833-1834 годы. К этому времени (конец 1833 года) относится рисунок Н.В. Гоголя, сделанный Пушкиным на чистой странице, лишённой текста. Особенно значителен этот рисунок и художественными качествами и иконографической важностью. «Пушкинские портретные приёмы последних лет жизни здесь выразились вполне закончено. Уверенный штрих, очень послушный руке, передаёт столь же глубоко общий склад модели, как и прихотливость подробностей. Карандаш почти не отрывается от бумаги, он легко нащупывает нужные контуры, сразу прочерчивает их и идёт дальше. Выразительность этого остроносого, худого лица, с тонкими поджатыми губами, огромна. Она подстать большому профессиональному рисунку. Больше, чем где-либо, здесь проявляет себя поздняя манера Пушкина. Она ищет типичности, а не искажения: она серьёзна, а не смешлива. Вместо карикатурного преувеличения, в ней есть лаконизм сведённых воедино основных черт»95.
Облик Гоголя в начале тридцатых годов значительно отличался от того каким мы его представляем по известным портретам, сделанным десятилетие позже, по которым закрепились в нашем сознании черты Гоголя: усы и длинные свисающие на уши волосы. В тридцатых годах, как явствует из гоголевских портретов этой поры, усов он не носил, прическа у него была короткая, на глазах очки: таким нарисовал его в 1835 году Каратыгин. Пушкинский портрет очень близок к каратыгинскому; основная разница – в том, что у Каратыгина прическа взбита хохолком, у Пушкина она едва замечена, но каратыгинский Гоголь – светский, парадный, а пушкинская зарисовка – домашняя, интимная.
Среди портретных набросков Пушкина есть портрет, который следует старым канонам изображения. Это портрет Байрона (рис.75), с ним в этом может сравниться только один большой портрет Вольтера. «В обоих случаях Пушкин не только интерпретировал на свой лад, сколько заимствовал у готовых образцов байроновской и вольтеровской иконографии. В портрете Вольтера все же это менее сказалось, чем здесь. Там Пушкин хотел дать скорее каноническую схему лица, чем перерисовку, - здесь он имел в виду передать определенный портрет Байрона. Об этом говорит дробность деталей, несвободная растушевка, неоднократное возвращение пера уже на пути пройденные чернилами места, многочисленные исправления и т.п.»96
И в самом деле, можно назвать в группе байроновских изображений тот оригинал, которому следовал Пушкин: это – известный портрет работы Sanders´а, один из наиболее распространенных в гравюрных воспроизведениях начала XIX века.
Во времена жизни и творчества Пушкина политическая жизнь в стране бурно развивалась. Мимо этого Пушкин не мог пройти ни как поэт, ни как художник. Пушкин много рисовал людей, сыгравших большую роль в истории не только России, но и всей Европы. Все потрясения, испытываемые Пушкиным, отражаются в его рисунках. И это прежде всего декабрьское восстание и подготовка к нему. При рассмотрении политической графики Пушкина, нарушив хронологию, сначала обратимся, на наш взгляд, к главному событию того времени к декабрьскому восстанию. Рассмотрение графики, посвященной декабристам будет вестись в несколько ином плане, чем мы это делали раньше. Мы будем рассматривать не отдельные профили, а целые ряды профилей, помещенных на одном листе, так как они находятся в тесной взаимосвязи.
Сначала обратимся к материалу наиболее близкому событиям декабря. Это рисунки на полях первых строф пятой главы «Евгения Онегина». Есть пометка Пушкина, что пятая глава «Евгения Онегина» начата 4 января 1826 года. Строфы V – X сделаны без каких-либо задержек и отрывов от строф I – IV, т.е. того же 4 января, или в один – два ближайших к нему дня. О петербургском восстании Пушкин узнал в Михайловском около 20 декабря 1825 года; между этой датой и 4-5-6 января, когда были сделаны портретные наброски декабристов, прошло только две недели; еще только велись аресты, далеко не все были произведены, возможность дойти слухам о судьбе восставших до Пушкина сидевшего в деревенской глуши была крайне мала. На первом листе профилей (рис.60) обращает на себя внимание средний большой профиль с извилистой линией лба, горбатого носа и выпяченного подбородка – это пушкинская интерпретация профиля Мирабо. Ниже профиль, о котором мы уже писали – Вольтер. Таким образом, перед нами изображения связанные в пушкинском представлении с революцией. К ним нужно присоединить еще и третье. Оно сделано над профилем Мирабо. Это - голова человека в прическе конца XVIII века, в высоком воротнике, подпирающим подбородок. С одной стороны, в его чертах мы узнаем самого Пушкина, с другой стороны – набросок «робеспьеризован». Этот робеспьеризованный автопортрет, входящий в революционную троицу XVIII века, - Вольтер, Мирабо, Робеспьер, - носит особый характер, так как в лице Пушкина- Робеспьера образуется переход к русским мятежникам. Этот рисунок свидетельствует, что Пушкин примерял к себе роль в событиях более значительных, чем только вольнодумного писателя, чьи сочинения находили у всех участников декабрьских событий. Останавливают на себе внимание два его изображения. Одно возглавляет всю колонку профилей. Оно сделано было первым, вверху листа. Это изображение мы встречаем еще дважды. Оно стоит опять-таки на первом месте в группе портретов на следующем листе (рис.76), оно же нарисовано на отдельном с «эскизами разных лиц, замечательных по 14 декабря 1825 года», - справа, у края, вторым сверху (рис.77). Пушкинисты спорят о том, кто здесь изображен. А.М. Эфрос этот профиль отождествляет с Пестелем.97 Т.Г. Цявловская пишет, что это декабрист, но кто именно не известно, т.к. «… найденный в рисунке Пушкина бесспорный портрет Пестеля отменяет это определение».98 Рисунок найденный Цявловской и приведенные ей доказательства отождествления действительно убеждают нас, что это изображение Пестеля.99 Но и профили выполненные в «Евгение Онегине» в начале пятой главы и в «эскизах разных лиц…», на наш взгляд, похожи на профиль найденный Цявловской, только имеют более схематичный вид. Пестель – первый был в мыслях у Пушкина, когда, работал над черновым началом пятой главы «Евгения Онегина»; поэт задумался над трагическими событиями. Оба листа зарисовок в рукописях свидетельствуют об осведомленности, которая предполагает если не формальное участие в декабрьском движении, то настолько большую близость во взглядах, что разница почти стирается.
Пушкин ничего не мог знать о судьбе, постигшей Пестеля. Пестель находился на юге, арест его был произведен в Линдах, как раз в день петербургского мятежа, 14 декабря 1825 года; в Петербург он был посажен в Петропавловскую крепость 3 января 1826 года, т.е. за один-два дня до того, как в Михайловском был дважды зарисован во главе декабристских серий. Чтобы в это время он мог дважды появится на листах рукописи, Пушкин должен был ясно отдавать себе отчет в том, к