Философия Пушкина - реферат

«Зачем нужна поэзия? Для чего нужно изучать поэзию, если это выражение человеческих эмоций и чувств?» - такой вопрос сегодня не редкость. Школьники (да и не только они!) не считают важным и полезным изучать литературу, историю. Они не понимают, как им все это может пригодиться в повседневной жизни.
В своей работе я постараюсь обратить внимание на важность истории, философии в нашей жизни. Постараюсь понять в чем превосходство онтологического существования над эмпирическим.
Разбираться во всех этих философских вопросах я буду при помощи поэзии, а точнее произведений двух величайших поэтов: Александра Сергеевича Пушкина и Александра Александровича Блока.
Философские раздумья о жизни и смерти, о бренности и трагичности бытия, о свободе и личности, составляют сущность поэзии Пушкина и Блока.
Поэтическое мировоззрение Блока и Пушкина может быть названо философским чисто условно. Блок никогда не считал себя теоретиком и не был им. «Философского credo» я не имею, ибо не образован философски» (1907, VIII,197), - писал он А. Белому. Его философские размышления представлены нам не виде тезисов, доказательств, выводов, а в метафорических формах.
Поэтому, в работе я рассматриваю тексты Пушкина и Блока, как философские тексты, и язык авторов воспринимается мною, как символьный язык философии, потому что сам по себе символ многозначен: он содержит в себе перспективу безграничного развертывания смыслов. «Символ – окно в бесконечность».1
Сперва, обратимся к поэме «Возмездие». Понять название и эпиграф к поэме «Юность – это возмездие» (Ибсен) можно лишь прочитав всю поэму вместе с предисловие самого автора. Постараюсь разобраться хотя бы в названии…Блок пишет, что не только среда влияет на человека, но и человек в силах повлиять на среду, на историю. И то, и другое он называет возмездием.
Среда (историческая, социальная) влияет на человека (меня) – и это возмездие; и некий Человек (я или мои потомки), появившийся как следствие влияния среды на предыдущее поколение, в конце концов, может и должен повлиять на среду (историю, социум) – и это тоже возмездие.
Аналогия (параллель) с Пушкиным весьма четко просматривается уже в Прологе поэмы «Возмездие» Блока. Ну, сравните хотя бы следующие строки:
Но ты, художник, твердо веруй
В начала и концы. Ты знай,
Где стерегут нас ад и рай.
Тебе дано бесстрастной мерой
Измерить все, что видишь ты.
Твой взгляд – да будет тверд и ясен.
…Но не завами суд последний,
Не вам замкнуть мои уста!..
«Возмездие» Блок

…Но ты останься тверд, спокоен и угрюм.

…Ты сам свой высший суд;
Всех строже оценить сумеешь ты свой труд.
«Поэту» Пушкин
Еще Декарт писал, что « Я почти никогда не встречал такого строго критика моих мнений, который представлялся бы мне более строгим и справедливым, чем я сам».
Хотелось бы выделить наиболее интересный, с точки зрения философии (да и обыденной жизни), вопрос: «А вообще, имею ли я какое-либо право судить о человеке, давать ему положительную или отрицательную характеристику?» Ведь на самом-то деле я вижу лишь его оболочку, его маску, искусственно созданную защиту его внутреннего Я. Суждение, обсуждение всех и вся – это наша привычка, которая уже давным-давно инкорпорирована в нашу жизнь: «Привычка свыше нам дана…»2. Я имею в виду, что это своеобразный обычай, может даже ритуал, внедренный и укорененный в нас помимо нашей воли.
Поэзия Пушкина и Блока призвана «глаголом жечь сердца людей» и выжигать оттуда всю обыденность, заставить людей по-новому смотреть на мир, а не через призму уже навеянных нам мнений.
Созрела новая порода,-
Угль превращается в алмаз…
…Пусть жила жизни глубока:
Алмаз горит издалека –
Дроби, мой гневный ямб, каменья!
«Возмездие» Блок
Замечу, что уже вначале поэмы говорится о том, что время идет, а призвание поэта не изменяется.
Блок твердо (вслед за Пушкиным!) заявил, что не цензура является главным препятствием для того, чтобы поэт осуществил свое предназначение, но «замутнение самих источников гармонии», когда государство, идеология, казарма отнимают не «свободу либеральничать», на «тайную свободу», то есть покой и волю. Но в тоже время, например, для Пушкина утрата личной и творческой свободы в обмен на царскую милость была равносильна для поэта потере самого себя, своей causa sui, своего лика.

Век девятнадцатый, железный век,
Воистину жестокий век!
…Век расшибанья лбов о стену…
…И малодейственных умов,..
…Он мягко стлал – да жестко спать…
Двадцатый век… Еще бездомней,
Еще страшнее жизни мгла
(Еще чернее и огромней
Тень Люциферова крыла).
…Сознанье страшное обмана
Всех прежних малых дум и вер,…
«Возмездие» Блок

Один «ужасный век» сменяется другим, но человек может или застыть в своем веке, полностью раствориться в среде, утратив и свободу суждений и действий, и моральную ответственность за поступки, или же встать выше «железного века», прославить, вопреки ему, свободу и быть свободным.
Для Пушкина в «Капитанской дочке» правильный путь состоит не в том, чтобы из одного лагеря современности перейти в другой, а в том, чтобы подняться над «жестоким веком», сохранив в себе гуманность, человеческое достоинство и уважение к живой жизни других людей.3
Зависимость от среды — лишь одна сторона бытия пушкинских героев. Другая — это стремление «подняться над жизнью позорной» (Пастернак). Свойственная лучшим из героев Пушкина, эта черта в высшей мере присуща и самому поэту. Особенно это проявилось в 1830-е гг., когда и жизнь, и творчество Пушкина вступили в новый — последний — этап и когда трагическая борьба за независимость сделалась столь важной в жизни поэта, а все более глубокое понимание свободы — главным направлением его размышлений.
Именно способность противостоять «ужасному веку», «железному веку», «жестокому веку», не подчинить ему свою нравственность и свободу выбора поступков составляет для Пушкина и Блока самую сущность человека.
Обратившись к творчеству Блока времен революции, нетрудно заметить, что и основная мысль стихотворения “Скифы”, являющегося, наряду с “Двенадцатью”, частью поэтической дилогии о “русском строе души” 5 в революционную эпоху, — мысль о том, что Россия является щитом между Западом и Востоком, также восходит к Пушкину, к его размышлению, изложенному в неотправленном письме к П. Я. Чаадаеву от 19 октября 1836 года, в котором говорилось: “Что касается мыслей, то вы знаете, что я далеко не во всем согласен с вами. Нет сомнения, что схизма (разделение церквей — А.Д.) отъединила нас от остальной Европы и что мы не принимали участия ни в одном из великих событий, которые ее потрясали, но у нас было свое особое предназначение. Это Россия, это ее необъятные пространства поглотили монгольское нашествие. Татары не посмели перейти наши западные границы и оставить нас в тылу. Они отошли к своим пустыням, и христианская цивилизация была спасена. Для достижения этой цели мы должны были вести совершенно особое существование, которое, оставив нас христианами, сделало нас, однако, совершенно чу�